вы меня на работу отправляете вы

Какому или у какого?

Голуб подумал.

— Можно и так. Но и еще так — верите или не верите? В принципе.

— Я верю,— твердо сказал Грек.

— Ну и… сколько разов обманывались?

— А надо ли жить, если не верить?

— Живут же. Сами видите. Еще и как сладко. Правда, не все.

Они вышли на улицу, оставив во дворе обиженного, недоумевающего хозяина. Грек прищурился и спросил:

— Не разберу я тебя, Родион. Ты какой-то…

— Какой?

— Как это… ну… рыба-колюшка,— наконец нашел он слово. — Завелись было в нашем пруду. Такая маленькая, а плавники — как иголки. Ни щука ее не берет, ни окунь.

— Вот-вот,— лочему-то обрадовался Тромба.— Ни щука, ни окунь.

— Но ведь выедает всю икру в пруду. Ни карп, ни карась не водятся.

— Э, это вы напрасно,— сказал Голуб. — Я икры не ем. — И показал большие, чуть желтоватые от табака зубы: — Разве что кабачковую.

— А что же ты ешь? Какая твоя функция?

— Моя функция? Ну, как бы вам.. — И поскреб пятерней затылок. — Когда-то в лесах, как и теперь, водились олени, и козули, и вепри. Но они были здоровей. Потому что их гоняли и они не обрастали салом.

— Так ты, хо-хо,— захохотал Грек,— сделал своей функцией сгонять лишнее сало? А ты мужик не в затылок битый. А только… Забрал ты себе в голову…

— Ничего я не брал,— неодобрительно и сухо ответил Тромба.

— Такая твоя природа?

— Не знаю. Может, и природа. Живу, как живется, как бог на душу положит. А вы мне не даете.

— Я не даю? — удивился Г рек.

— А как же.

— Так разве можно жить, как кому вздумается?

— А почему бы и нет?

— Так ты же живешь в обществе. А что, если все начнут: тот в луг, тот в плуг?

— Ну, уж коли все начинают ч одну дуду играть…

— Кто все?

— Весь свет.

— Вот так номер. При чем тут свет?

— А при чем я? Мне ваша дуда, простите, не подходит.

— Почему не подходит наша дуда? — остро прищурился Грек.

— Не наша, а ваша лично.

— Моя?

— Ага.

— Все равно не понимаю; А хотел бы понять. Ты объясни.

Голуб понурил голову, шаркал ногами. .

— Я… наверно, не смогу объяснить. А только…

— Что только?

— Ну, вот… Вы меня на работу отправляете, вы меня штрафуете, а я не — знаю, имеете лй вы на это право.

— Во: так вот?

— Да, право! Вы забыли, что и у меня батька был… И его обгорелые кости лежат в этой яме у леса. Если бы он был жив, может, и я имел бы образование. И командовал. А вот…

— Но ведь и мой батька…

— Не знаю. Мой не служил в комендатуре.

Голуб круто повернулся и пошел в улочку направо. А Василь Федорович так и остался стоять посреди дориги. Долго тер лоб и не мог прийти в себя. Он даже растерялся, даже шагйул вслед за Тром-бой. И остановился. Что он ему скажет? Ведь все уже сказано. И у него нет слов, чтобы разуверить кого либо. И он подумал, что если ему в таком пекле жить до конца дней, го это жестоко и несправедливо.

Собирались сыграть свадьбу скромно, но разве можно в селе не позвать родичей, соседей — с обеих сторон сошлось больше полусотни душ. Столы ста — • вили у Греков в саду — старом и уютном,— а миски с холодцом и горшки с жарким носили и из Грековой хаты, и по меже от Огиенков. Наставили, что некуда было приткнуть солонку. И Василь Федорович долго держал ее в руке.

Еще раз оглядел стол, заметил скопище бутылок с дорогими этикетками в верхней его части, куда планировали посадить самых почетных гостей, раздвинул миски и расставил бутылки с коньяком и шампанским по всему пространству.